Неточные совпадения
Он в канцелярию,
дело и не
начиналось; он к драгоценному алмазу.
— Уму непостижимо! И что всего непостижимей, это то, что
дело ведь
началось из копейки!
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять
дело, которое только что
началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь во всем свете такого, который бы не плевался.
Да
дело в том, что не снизу должна
начинаться расправа.
Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти
начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает
дело.
Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения
дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль. «Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они, в свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями
дела…» Но
дело не
начиналось.
— А я так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. —
Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека
началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
Но там еще шаги ее были нерешительны, воля шатка; она только что вглядывалась и вдумывалась в жизнь, только приводила в сознание стихии своего ума и характера и собирала материалы;
дело создания еще не
начиналось, пути жизни угаданы не были.
Но он жестоко разочаровался в первый же
день своей службы. С приездом начальника
начиналась беготня, суета, все смущались, все сбивали друг друга с ног, иные обдергивались, опасаясь, что они не довольно хороши как есть, чтоб показаться начальнику.
Поэма минует, и
начнется строгая история: палата, потом поездка в Обломовку, постройка дома, заклад в совет, проведение дороги, нескончаемый разбор
дел с мужиками, порядок работ, жнитво, умолот, щелканье счетов, заботливое лицо приказчика, дворянские выборы, заседание в суде.
У ней стукнуло сердце, и не в первый раз, лишь только
начинались вопросы, близкие к
делу.
Начались заботы и толки, как поправить
дело: пожалели о наседке с цыплятами и медленно разошлись по своим местам, настрого запретив подводить к галерее Илью Ильича.
Третьего
дня, за обедом, я не знал, куда смотреть, хоть под стол залезть, когда
началось терзание репутаций отсутствующих: «Тот глуп, этот низок, другой вор, третий смешон» — настоящая травля!
Аммос Федорович. Но скажите, пожалуйста, Антон Антонович, каким образом все это
началось, постепенный ход всего, то есть,
дела.
Прежде (это
началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том, что
дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что
дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.
Потом приехали родные, и
начался тот блаженный сумбур, из которого Левин не выходил до другого
дня своей свадьбы.
К утру опять
началось волнение, живость, быстрота мысли и речи, и опять кончилось беспамятством. На третий
день было то же, и доктора сказали, что есть надежда. В этот
день Алексей Александрович вышел в кабинет, где сидел Вронский, и, заперев дверь, сел против него.
Потом явились просители,
начались доклады, приемы, назначения, удаления, распределения наград, пенсий, жалованья, переписки — то будничное
дело, как называл его Алексей Александрович, отнимавшее так много времени.
Вспоминал потом про историю с мальчиком, которого он взял из деревни, чтобы воспитывать, и в припадке злости так избил, что
началось дело по обвинению в причинении увечья.
В душе ее в тот
день, как она в своем коричневом платье в зале Арбатского дома подошла к нему молча и отдалась ему, — в душе ее в этот
день и час совершился полный разрыв со всею прежнею жизнью, и
началась совершенно другая, новая, совершенно неизвестная ей жизнь, в действительности же продолжалась старая.
И между мужем и женой
началось суждение, как они проведут
день.
— Ерунду плетешь, пан. На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух тысяч! Сократилось потому, что сильные мужики скупают землю слабых и организуются действительно крупные помещики, это — раз! А во-вторых:
начались боевые выступления бедноты против отрубников, хутора — жгут! Это надобно знать, почтенные. Зря кричите. Лучше — выпейте! Провидение божие не каждый
день посылает нам бенедиктин.
— А они — пренебрегают. Каждый думает, что история
началась со
дня его рождения.
Все это разрешилось обильным поносом, Самгин испугался, что
начинается дизентерия, пять
дней лежал в железнодорожной больнице какой-то станции, а возвратясь в Петроград, несколько недель не выходил из дома.
Возможно, что эта встреча будет иметь значение того первого луча солнца, которым
начинается день, или того последнего луча, за которым землю ласково обнимает теплая ночь лета.
Заботами ее у него
начиналась практика, он уже имел несколько гражданских исков и платную защиту по
делу о поджоге.
Через
день он снова попал в полосу необыкновенных событий.
Началось с того, что ночью в вагоне он сильнейшим толчком был сброшен с дивана, а когда ошеломленно вскочил на ноги, кто-то хрипло закричал в лицо ему...
Но 14 февраля, в
день открытия Государственной думы,
начались забастовки рабочих, а через десять
дней — вспыхнула всеобщая забастовка и по улицам города бурно, как весенние воды реки, хлынули революционные демонстрации.
Я потом в палате рассказываю:
дело, очевидно, плохо, если
начались тайные обыски у членов прокурорского надзора!
«Уговаривал не противиться злу насилием, а в конце
дней бежал от насилия жены, семьи. Снова
начинаются волнения студентов».
Как-то утром хмурого
дня Самгин, сидя дома, просматривал «Наш край» — серый лист очень плохой бумаги, обрызганный черным шрифтом. Передовая статья
начиналась словами...
Как-то
днем, в стороне бульвара
началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был в крови, — казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
И
начнется у них, сударь, суд да
дело, и несть конца мучениям.
Вот тут и
началась опасность. Ветер немного засвежел, и помню я, как фрегат стало бить об
дно. Сначала было два-три довольно легких удара. Затем так треснуло, что затрещали шлюпки на боканцах и марсы (балконы на мачтах). Все бывшие в каютах выскочили в тревоге, а тут еще удар, еще и еще. Потонуть было трудно: оба берега в какой-нибудь версте; местами, на отмелях, вода была по пояс человеку.
Завтрак снова является на столе, после завтрака кофе. Иван Петрович приехал на три
дня с женой, с детьми, и с гувернером, и с гувернанткой, с нянькой, с двумя кучерами и с двумя лакеями. Их привезли восемь лошадей: все это поступило на трехдневное содержание хозяина. Иван Петрович дальний родня ему по жене: не приехать же ему за пятьдесят верст — только пообедать! После объятий
начался подробный рассказ о трудностях и опасностях этого полуторасуточного переезда.
Наконец, не знаю в который раз, вбежавший Кичибе объявил, что если мы отдохнули, то губернатор ожидает нас, то есть если устали, хотел он, верно, сказать. В самом
деле устали от праздности. Это у них называется
дело делать. Мы пошли опять в приемную залу, и
начался разговор.
Я думал, судя по прежним слухам, что слово «чай» у моряков есть только аллегория, под которою надо разуметь пунш, и ожидал, что когда офицеры соберутся к столу, то
начнется авральная работа за пуншем, загорится живой разговор, а с ним и носы, потом кончится
дело объяснениями в дружбе, даже объятиями, — словом, исполнится вся программа оргии.
Еще
дела не
начались, а на Лючу, в прихожей у порога, и в Китае также, стоит нетерпеливо, как у долго не отпирающихся дверей, толпа миссионеров: они ждут не дождутся, когда настанет пора восстановить дерзко поверженный крест…
В декабре 1850 г., за
день до праздника Рождества Христова, кафры первые начали войну, заманив англичан в засаду, и после стычки, по обыкновению, ушли в горы. Тогда
началась не война, а наказание кафров, которых губернатор объявил уже не врагами Англии, а бунтовщиками, так как они были великобританские подданные.
Он жил тут с семейством года три и каждый
день, пешком и верхом, пускался в горы, когда еще дорога только что
начиналась.
Игра
начиналась снова; игроки так углубились в свое
дело, что не замечали зрителей, и зрители, в свою очередь, не замечали игроков и следили за костями.
Начались справки, какие меры были употреблены Двоекуровым, чтобы достигнуть успеха в затеянном
деле, но так как архивные
дела, по обыкновению, оказались сгоревшими (а быть может, и умышленно уничтоженными), то пришлось удовольствоваться изустными преданиями и рассказами.
И
началась тут промеж глуповцев радость и бодренье великое. Все чувствовали, что тяжесть спала с сердец и что отныне ничего другого не остается, как благоденствовать. С бригадиром во главе двинулись граждане навстречу пожару, в несколько часов сломали целую улицу домов и окопали пожарище со стороны города глубокою канавой. На другой
день пожар уничтожился сам собою вследствие недостатка питания.
О,
дело это до сих пор лишь в начале, но оно
началось.
На другой
день после описанных мною событий, в десять часов утра, открылось заседание нашего окружного суда и
начался суд над Дмитрием Карамазовым.
Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть, потому что я, пожалуй, тогда, догадавшись, в чем
дело, рявкну «осанну», и тотчас исчезнет необходимый минус и
начнется во всем мире благоразумие, а с ним, разумеется, и конец всему, даже газетам и журналам, потому что кто ж на них тогда станет подписываться.
Именно: все знали, что
дело это заинтересовало слишком многих, что все сгорали от нетерпения, когда
начнется суд, что в обществе нашем много говорили, предполагали, восклицали, мечтали уже целые два месяца.
Лег я спать, заснул часа три, встаю, уже
начинается день.
— И в мыслях, барин, не было. А он, злодей мой, должно, сам поджег. Сказывали, он только застраховал. А на нас с матерью сказали, что мы были, стращали его. Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар
начался. А это он нарочно подогнал к тому
дню, что с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
Дело скоро
началось, и Нехлюдов вместе с публикой вошел налево в залу заседаний. Все они, и Фанарин, зашли за решетку на места для публики. Только петербургский адвокат вышел вперед зa конторку перед решеткой.